mike_bryant

Все произошло как-то случайно, само собой. Владимир Владимирович, поглощенный оперированием большими батальонами, впопыхах бросил через плечо несколько фраз, недавно переведенный в ФСО порученец придал им неверное истолкование, а в задерганном аппарате не стали вдаваться в смысл и просто спустили указание по инстанциям.

Все как всегда.

На местах сперва растерялись, но быстро взяли себя в руки. Надо — значит надо. А может, именно это сейчас и нужно? Время-то военное, суровое. В любом случае, как выразился заместитель новосибирского губернатора, «приказ получен — надо выполнять». Но просто взять и объявить, что от области требуются несколько тысяч человеческих душ и туш для сжигания было нельзя: XXI век все-таки.

С населением надо работать, заметил все тот же заместитель (среди чиновников пошли толки, что такого ловкого скоро заберут в Москву).

Работу повели испытанными методами, подрядив на агитацию блогеров, педагогов и других социальных паразитов. В дышащем на ладан Телеграме, террористическом Инстаграме и даже в давно запрещенном Ютубе появились комментаторы, убедительно разъясняющие, будто сожжение считается легкой смертью, что лишний раз доказывало, чем Россия отличается от жестокого Запада.

Приводились исторические примеры, поминались Иван Грозный и Варфоломеевская ночь. По всему выходило так, что организованное сожжение оказывалось всяко лучше череды пожаров в Европе и Америке, ежегодно уносивших сотни жизней. А у нас, бодро добавляли комментаторы, — один раз и с пользой для России. Один новосибирский историк крайне удачно вставил цитату про дым Отечества, удостоившись упоминания в местной печати.

С молодежью работать было еще легче, благо педагогический состав области откликнулся на инициативу властей с подлинным энтузиазмом. Молодые учительницы и пожилые, посиневшие волосами и венами преподавательницы не уставали убеждать детей и подростков в необходимости принести эту жертву для Родины и Президента. Некоторую известность получил выложенный в сеть монолог заслуженного педагога Анжелики Эдуардовны Поганкиной:

— Вы же молодые совсем, зачем вам жить? Неужели вы не понимаете? Проверки, прокуратура… А так — всего трое настоящих мужчин, трое добровольцев — и все, нам выделяют фонды, к 2027 году получим новый спортивный центр на базе колледжа. Я шла сюда, думала — зайду, скажу, обрадую ребят, будущих наших защитников, оформим листы — и все. А вы!… Мне стыдно за вас, группа. Наш учитель физкультуры, ветеран СВО, безногий инвалид — не побоялся и привел свою дочь. Очень хорошая девочка: жаль, по плану не подходит.

В сельской местности работу с населением проводили выездные оперативные группы, вооруженные стрелковым оружием. Агитировали они куда хуже педагогов, зато уже с первых дней давали конкретные результаты, забирая тех, кто каким-то образом умудрился не подписать контракт на СВО. Поселковое начальство охотно сдавало положенные нормативы, без лишнего формализма расписываясь за всех скопом.

В былые годы деревня обеспечила бы весь план даже не почесавшись, но теперь с трудом дала около пяти процентов от нужного количества. Приходилось засылать эмиссаров в лагеря и тюрьмы, где они вступали в жестокую конкуренцию с представителями Министерства обороны. В Москву летели жалобы и отписки, копии которых зачастую сгорали в том же огне, что и уже отобранные добровольцы.

Наконец, в центре кто-то обратил внимание на употребляемые Новосибирском глаголы и прямо запросил о происходящем. Узнав, что сожжение людей не эвфемизм, а самая что ни на есть реальность, в Москве пришли в ужас. Сгорали ведь не только остро необходимые на войне кадры, но и сырье, которого сейчас тоже не хватало. Нужны были оргвыводы — и они последовали.

Рассказывали, что, узнав о случившемся, Верховный сперва потемнел лицом, но потом рассмеялся и всех простил. Не успевших сгореть без лишнего шума отправили на СВО, ретивый губернатор получил неофициальную взбучку, его ловкача заместителя перевели в Москву, а Поганкину было велено кремировать именными часами (мир ее праху).

(с)

В начале ноября 1813 года император Наполеон вернулся в Париж. Имей Первая империя представительскую форму правления, Бонапарту пришлось бы ответить на ряд неприятных вопросов.

Куда делась уже вторая шестисоттысячная армия, с таким трудом собранная Францией? Почему французской дипломатии не удалось предотвратить переход австрийского тестя императора в стан врага? В чём причины военных поражений, сопровождавших наполеоновское оружие всю Германскую кампанию? Почему развалился Рейнский союз? Каково положение в Испании, какую роль играет теперь в Италии императорский зять Мюрат? Правда ли, что в Нидерландах восстание, а пруссаки уже перешли границу?

Если бы император не был общепризнанным военным гением, два сокрушительных поражения подряд могли бы дорого ему стоить. Но он им был, а вот с представительством в Империи было плохо. Сенаторы и депутаты, однако, имелись — деталь, которая не должна удивлять хоть сколько-нибудь знакомого с историей человечества. Император потребовал от Франции чрезвычайных налогов и немедленного призыва трёхсоттысяч новобранцев. Один из государственных мужей робко предложил смягчить формулировки сенатского указа. Наполеона прорвало:

— А зачем скрывать правду? Веллингтон уже топчет на юге землю Франции, русские угрожают нам с севера, пруссаки, австрийцы и баварцы идут с востока. Какой стыд! Веллингтон во Франции, а народ не поднимается поголовно, чтобы изгнать его! Все мои союзники покинули меня. Изменники-баварцы даже хотели отрезать меня при отступлении, но наголову разбиты. Никакого мира не может быть, прежде чем я сожгу Мюнхен. На севере снова образовался триумвират, тот самый, который разделил между собой Польшу. Я требую у Франции 300 тысяч человек. 100-тысячный лагерь я организую в Бордо, второй — в Меце, третий — в Лионе. С нынешним набором и с тем, что осталось от прежних, у меня будет миллион войск. Но мне нужны взрослые люди, а не дети, которые лишь наполняют госпитали и мрут от усталости в дороге.

Кто-то подобострастно поддакнул про священность французской земли.

— А Голландия! Отдать Голландию! Лучше уж уступить её морю. Господа! Вы должны воодушевить народ. Вы, лучшие люди страны, должны подать личный пример. А что я слышу? Я только и слышу, что твердят о мире, в то время когда по всей Франции должны звучать призывы к войне.

К войне, к войне! Но «солнце Аустерлица» уже не грело Францию, как прежде. Запуганные депутаты Законодательного корпуса — жалкой, безвластной структуры, созданной императором взамен распущенного им Трибуната, — решились… нет, не на несогласие, конечно, но на опасение. Небольшая комиссия из пяти смельчаков поднесла Бонапарту адрес, умоляя его публично заявить о готовности к компромиссному миру. Наполеон вызвал законодателей к себе, устроив им показательную порку:

— Я запретил печатать ваш доклад, потому что он возмутителен. Вы представляете не народ, а департаменты. Но в своём докладе вы берёте на себя роль посредников между государем и народом. Я и только я — единственный представитель народа. Кто из вас смог бы выдержать такое бремя? Трон — это всего лишь кусок дерева, обитый бархатом. Я один выражаю волю народа. Если Франция хочет иметь другую конституцию, пусть она ищет другого государя.

— Противник ведёт войну в основном против меня, а не против Франции, но разве из-за этого можно пожертвовать честью Франции? Не жертвую ли я для достижения мира моим честолюбием и чувством превосходства? Не считаете ли вы мои слова проявлением гордости? Пусть даже и так. Но мне есть чем гордиться — я храбрый воин, и именно мне Франция обязана своим величием.

— Итак, доклад ваш недостоин ни Законодательного корпуса, ни меня. Идите, я прикажу напечатать ваш доклад в «Мониторе» с замечаниями. Если бы я и в самом деле был виноват, вам не следовало публично упрекать меня. Грязное бельё не стирают у всех на виду. А в заключение скажу вам, что Франция больше нуждается во мне, чем я во Франции.

Voulez-vous la guerre totale?

p.s. Корпус, однако, разогнали, а доклада — не напечатали. Император надул.

Задолго до того, как Тарантино снял свою нетленку «Бесславные ублюдки» (вольный ремейк не менее ублюдочной «Грязной дюжины» шестидесятых), горячие головы уже попытались развернуть нечто подобное во Франции.

Происходило это, однако, не в 1944 и даже не в 1940 году, а в 1870-м. Поражения императорской армии открыли немцам дорогу на Париж и вглубь Франции, вызвав тем у деятелей нового республиканского правительства шквал негодования. Как можно было угрожать Парижу? Требовать Эльзас и Лотарингию, которые Франция аннексировала еще при Бурбонах? Это же варварство! Печать кричала о новом нашествии германцев на саму цивилизацию.

Разумеется, с дикарями-немцами следовало и поступать соответственно, а именно — превратить «императорскую войну» во всенародную. Проблема, однако, заключалась в том, что священной борьбы желали главным образом в Париже. Провинция и крестьянство, остававшееся консервативным, с прискорбным безучастием предпочитали немцев, которые, в отличие от французских солдат, не грабили, а платили.

И если новые республиканские армии формировались достаточно быстро, то с партизанами — «вольными стрелками» (франтирёрами) дело откровенно не клеилось. На бумаге, особенно когда стрелять уже перестали, их было около пятидесяти тысяч, но по большей части они представляли угрозу собственному населению и ненавистным им «буржуа».

Правительство народной обороны в Туре с негодованием отмечало равнодушие большинства народа к этой самой обороне. Надо было что-то делать, а что? Только одно — стимулировать национальную ненависть актами террора. Сегодня такая практика представляется базисной для любого партизанского движения, но тогда французские республиканцы апеллировали к испанскому опыту первого Наполеона.

Для начала один из заместителей Гамбетты предложил сформировать летучие отряды, которые должны были действовать в тылу противника, захватывая немецких солдат для жестокой расправы с последующим развешиванием изувеченных тел на деревьях. Это была уже концепция тех самых «бесславных ублюдков», но идею решили развить, распространив в печати куда более масштабную картину арабской интифады:

Минута наступила. Каждая из наших провинций должна выставить десять отрядов по двести гумьеров в каждом! Их начальниками будут офицеры арабских колоний. Разделенные на две или три группы, в состав которых должны войти офицеры и унтер-офицеры, говорящие по-немецки, эти храбрые сыны пустынь должны устремиться на великое герцогство Баденское, где они должны сжечь все деревни и зажечь все леса, что в настоящую минуту, когда сухие листы покрывают землю, вовсе не трудно. Шварцвальд осветит своим пламенем долину Рейна. Затем отряды проникнут в Вюртемберг, где также все предадут опустошению.

Гумьеры не должны брать с собою ничего, кроме патронов. Они везде найдут то, что им нужно для продовольствия. Если у них есть на несколько дней провианта и других припасов, они будут жечь города и деревни. Мы скажем этим храбрым сынам пророка: мы знаем вас, мы ценим ваше мужество, мы знаем, что вы энергичны, предприимчивы и необузданны. Идите и рубите головы, чем более вы их отрубите, тем выше будет наше уважение.

Оставим всякое милосердие! Оставим всякое чувство человечности! Никакой пощады, никакого сострадания этим новейшим гуннам! Только вторжение в Германию может вынудить быстрое снятие осады Парижа. Гумьеры будут на высоте своей задачи. Достаточно, если мы ослабим им узду и скажем: убийство, грабеж, поджог!

Увы, для организации столь масштабного террора не хватило сырья и кадров: гумьеры (алжирцы) не прорвались в Шварцвальд, а разгром республиканских армий и капитуляция Парижа в январе 1871 года окончательно поставили крест на планах «жечь, грабить и насиловать всех, кто и что под руку попадется». Вместо этого французы начали резать друг друга, переложив вопросы реванша на плечи парижских литераторов и политиков завтрашнего дня.

(На фото гумьер в Италии 1944 года, где эти представители цивилизации составили себе прочную славу убийц, насильников и грабителей.)

Вот мы тут сидим, кушаем, отдыхаем, а между тем прото-проститутки и квази-блядищи из онлифанс и инстаграма бьют тревогу. И их можно понять — ситуация складывается аховая. Что происходит? Здесь, как говорится, не обойтись без небольшого экскурса в историю, буквально минут на пять.

Как вы знаете, Первая промышленная революция в Англии освободила женщину от работы на шерстяном производстве, разом переведя ее в мохнатый бизнес. Острова просвещенных мореплавателей (сиречь моряков, которых наемники на королевской службе схватили, отпиздили и под страхом кошки заставили служить Отечеству столько, сколько потребуется, проводя лучшие годы за гниющими досками разворованного еще на стадии строительства линейного семидесятичетырехпушечника, в бесконечной блокаде французских портов, где со шлюхами и вином веселились не покидавшие берега галлы) со второй половины XVIII века превратились в один большой бордель.

Кто сказал — «остров Эпштейна»? Правильно, существовали бордели для джентльменов со вкусом (и боязнью подхватить французскую болезнь), где можно было по сходной цене присмотреть себе невинную девочку-подростка. По некоторым данным, каждая пятая пригодная для утех женщина тогдашней Великобритании так или иначе, но зарабатывала себе на хлеб одним (и другим) местом.

Потом случилась Вторая промышленная, немцы-молодцы придумали автомобиль, электроавтомобиль, рентген и графа Цеппелина, а женщин начали брать в университеты и на работу, эволюционировав наконец до уровня Средневековья (да, братия и сестрия, в осмеянные за невежество Средние века у женщин было больше реальных и нереальных прав, чем в эпоху Просвещения и далее — можно было сапожничать или завести врачебную практику). Короче говоря, было чем заняться, потому что производство увеличилось, усложнилось, науки требовали своих Кюри и тыды и тыпы.

Следите, да, за ходом развития? И тут мы делаем скачок в почти наше время, с цифровой революцией, киберпанком и дешевым китайским производством. В Баварии, вот, на днях уже два жилых дома на принтере построили — и довольны собой. Да. Но наряду с этим упрощением появилось и масса ненужных людей, прямо как в русской интеллигенции XIX — XX веков. И перед женщиной, современной, западной, свободной на всю голову — то есть законченной тупой пиздой, принцессой-климатической активисткой-собачницей встал выбор:

— работать на неинтересной работе, зарабатывая средне-мало денег

— торговать телом на онлифанс, получая за пизду красную звезду и зеленую бумажку, много

Выбор был очевиден. Я бы и сам пошел, а не про Вимпфена вам, равнодушным зевакам, писал, но тучен телом и неловок костями, а для подкастов у меня слишком хриплый голос.

И все шло хорошо: люди реально платили за это (люди, блядь, сегодня платят за то, что смотрят, как другие люди играют в компьютерные игры, причем делают это добровольно — хорошо, что инопланетян нет, а то бы Землю сожгли за идиотизм космического масштаба), так что онлифанс сейчас есть у каждой второй «модели из инстаграма».

Но вот настала ИИ-шная революция, и работницы камеры и тела оказались вдруг в роли тех английских прядильщиц, внезапно выброшенных на мороз. К счастью, онлифанщицы думают, что человечеству где-то 200 тире 2000 лет и что Гитлер — злой, через что не могут оценить всей трагикомичности своего положения. А положение это заключается в том, что уже сегодня в инсте полным-полно популярных страниц с генерированным ИИ контентом из жаркого женского тела. На любой вкус и сюжет.

А что будет завтра? А завтра будет пиздец. Зачем тратить время на съемки, снимать хату и покупать шелковые хлысты, если компуктер сгенерирует вам все, что хочется? Совершенно незачем, и вчерашний донатер из Пакистана становится обладателем собственного ИИ-гарема. И теперь уже ему будут донатить те, другие, которым еще более лень и не хочется возиться с программами. Тогда онлифанщицы и прочие паразитки наверняка попробуют броситься обратно в науку и производство — ан поздно: там уже сидят индусы и роботы.

Таковы упругие факты недалекого будущего и такого же настоящего.

(с)